Блатной решил показать свою силу перед всеми, но выбрал не того человека

Ночью третий барак дышал, как большое больное животное. Восемь десятков людей ворочались на шконках, кашляли, скрипели досками, шептались, кто-то тихо всхлипывал, стараясь спрятать это в подушку. Иногда кто-то молился без слов, одними губами. Здесь и слезы, и молитва считались слабостью, поэтому оба занятия требовали осторожности.

Я лежал на втором ярусе и смотрел в потолок. На побелке шли трещины, которые в тусклом свете складывались в подобие карты: реки, границы, пустые земли, где не было ни одного названия. Я думал о том, что если ничего не изменится, мне предстоит провести здесь годы. Годы в цеху, в очередях, в запахе мокрой ткани, хлорки и дешевой еды. Годы под чужим именем, с чужой биографией, в тишине, которую сам же выбрал ради выживания.

Но тишина уже начала трескаться.

Часа через два после отбоя у окна заговорили двое. Один голос принадлежал Седому. Второй был молодой, ломкий, испуганный. Позже я узнаю его владельца — девятнадцатилетнего Павла Черняка. Тогда для меня это был просто парень, который пытался говорить тихо и все равно выдавал страх каждым вдохом.

— Князь сказал, скоро одного переведут, — шептал Седой. — Из карантина. Не в наш, вроде в седьмой барак. Тот самый, по делу Богдана. Свидетель.

Молодой помолчал, потом спросил почти неслышно:

— И что с ним?

— До суда он доехать не должен. Пересмотр там какой-то затеяли. Бумаги, адвокат, показания. Нам это не надо.

— А как?..

— Не твоя забота. Сделают тихо. Здесь всякое бывает.

Я лежал с закрытыми глазами и слушал. Имя Богдан мне ни о чем не говорило. Но смысл разговора был ясен. В колонии готовили убийство. Человека еще даже не перевели в жилую зону, а для него уже придумали конец. И люди, обсуждавшие это у окна, были теми же, кто днем смеялся над капустным листом на моем плече.

Можно было попытаться передать услышанное администрации. На бумаге это выглядело бы правильно. В реальности я не знал, кто из сотрудников связан с Князем, кто продает сведения, кто закрывает глаза и кто сам получает часть выгоды. Неправильно сказанное слово могло дойти до Седого быстрее, чем до тех, кто способен остановить преступление. А значит, убили бы не только свидетеля. Начали бы искать того, кто слышал ночной разговор. Я уже жил под именем человека, которого не жалко. Если бы меня нашли с этой правдой на языке, в документах появилась бы еще одна несчастная случайность, и никто не стал бы связывать ее с давней операцией, закрытым делом и чужими погонами.

В ту ночь потолочные трещины перестали быть похожими на карту. Они стали похожи на схему, где каждая линия могла привести либо к спасению незнакомца, либо к моему собственному провалу...