«НЕ ОТКАПЫВАЙ!» — Сказала Незнакомка. И Открыла Охотнику ТАЙНУ

Он опустился на пятки и оглядел вырубку. Ни отпечатков, ни брошенной лопаты, ни машины. Дрожащие руки никак не слушались. Из леса доносился шелест, и Богдану вдруг почудилось, будто в нём тоже просят оставить всё как есть.

— Хорошо. Сейчас прикрою, — хрипло произнёс он. — Но ты объясни, что происходит. Так объясни, чтобы я понял.

Её рассказ звучал неторопливо; некоторые слова казались взятыми из очень старой книги. Пока Богдан возвращал землю на место, тревога понемногу отпускала его. Незнакомка называла себя хранительницей урочища. Всё живое в этих пределах находилось под её заботой: деревья, звери, любая дышащая и растущая жизнь. Лес делился на свои стороны не по дорогам или людским границам. У каждого старого урочища была собственная хранительница.

Такие женщины не приходили сюда из человеческого мира и не рождались у матерей. Когда жизнь одной заканчивалась, она уходила в почву, растворяясь в ней. Тогда лесные духи выбирали особую ночь и место, где глубоко прятали сшитую из лоскутов куклу. Из самой обыкновенной тряпичной фигурки, словно из семечка, за лето вырастала другая хранительница. Сначала показывался росток, а затем — то, что сейчас видел Богдан.

Земная влага питала её и приносила память этого места. Не подробное знание чужих судеб, а отзвуки голосов, старой боли и радостей тех, кто жил здесь прежде. Поэтому лес успевал признать её раньше, чем она сама начинала разбираться в окружающем. Но память не решала за неё и не отвечала на все вопросы. Она позволяла ощутить, от чего страдает урочище, чего страшится, какие обещания уже слышало от людей. Остальному предстояло учиться самой: смотреть, узнавать названия, привязываться и любить.

— Мне осталось несколько недель, — сказала незнакомка. — Раньше не вытаскивай. Если повредить корни, я высохну. С саженцами ведь так бывает.

— А духи эти где? Получается, посадили тебя — и забыли?

Ответа он дождался не сразу. Её спокойное лицо омрачилось такой глубокой печалью, что вопрос вдруг показался грубым.

— Духи меня не оставляли. Дальше должен заботиться человек. У каждой хранительницы есть смотритель. Пока она растёт, он приносит воду и разговаривает с ней. Мы тянемся к человеческому голосу; если его нет рядом, росток перестаёт слышать. Мой смотритель так и не появился. Я ждала в первый день, ждала в десятый. Звала — никто не ответил. Только ты услышал меня с той ночи, когда меня посадили.

Особенно нужна эта помощь была в первое лето. Неглубокие корни ещё не доставали до ручья, а среди бесчисленных лесных звуков трудно было различить людскую речь. Когда хранительница поднимется, водой она сможет распоряжаться сама.

Богдан слушал, сидя на грязной земле, с перепачканными до локтей руками. Всё привычное и разумное в нём требовало немедленно уйти. Не бывает такого. Либо кто-то устроил чудовищное представление, либо от жары и уединения у него самого помутилось в голове. Каждое её объяснение звучало стройно, но согласиться с ним значило признать невозможное. Богдан никак не мог на это решиться. Наконец он поднялся и стряхнул с колен землю.

— Я ваших затей не понимаю. И смотритель из меня никакой, я тут случайно оказался. Мне своих забот достаточно.

— Понимаю, — отозвалась она. — Можешь уходить. Благодарю, что снова укрыл меня землёй.

Лучше бы она заплакала или стала уговаривать. От этой ровной благодарности ему оказалось куда тяжелее…