Она думала, кто-то просто выбросил мусор. Сюрприз на дереве, заставивший пожилую женщину забыть про больные суставы

Закончила, прислонила лопату к забору. Потерла поясницу. Никто не видел, как она работала. Никто не скажет «молодец». Ее это не беспокоило — так она думала.

Порфирий Семенович появился у забора в одиннадцать: медленно, с палкой, глядя под ноги так сосредоточенно, будто земля могла в любой момент выкинуть какой-нибудь фокус.

— Живой? — окликнула Тамара с крыльца.

Он остановился, поднял голову. По лицу прошло что-то среднее между удивлением и обидой, как будто вопрос был некорректным.

— Поясница, — сообщил он таким тоном, каким докладывают о плохих новостях с фронта. — Совсем замучила. Ты не поверишь.

— Поверю, — ответила Тамара, сходя со ступеньки.

— Настоечки выпей, — предложил Порфирий, опираясь на палку обеими руками. — От сырости помогает. У меня хорошая, на мяте.

— Нет, — сказала она.

Он не обиделся. За восемь лет соседства Порфирий давно понял: «нет» у Тамары — это просто «нет», без подтекста и без обсуждения.

Они поговорили о погоде. Порфирий сказал, что дожди будут к пятнице, Тамара сказала, что к субботе. Оба смотрели в разные стороны, как два человека, которым есть что сказать, но которые давно условились говорить только о погоде.

Порфирий побрел дальше. Тамара смотрела, как он переставляет палку с тщательностью сапера. Подумала: если упадет там, за полем, она не сразу узнает. Часа через три, наверное, хватится. Эта мысль не испугала ее и не взволновала. Она просто прошла через голову, как проходит тень от облака: была и нет.

В среду Алексей не позвонил. Тамара заметила это не утром и не с обеда, а когда мыла посуду после ужина и машинально покосилась на телефон. Экран темнел на углу стола, рядом с хлебницей.

По средам Алексей звонил обычно около семи вечера. Она не ждала звонка, просто знала об этом, как знают расписание автобусов в деревне, куда ездишь раз в месяц. Трубку она не взяла. Точнее, не потянулась к ней. Правило было давнее и привычное, как тапочки Николая: первой не звонить. Откуда оно взялось, Тамара не помнила. Просто так сложилось и держалось.

Поставила телефон заряжаться. На зарядке в самодельной рамке из картона стояла фотография Дениса. Школьная, лет десяти, белая рубашка, серьезный взгляд прямо в камеру. Других фотографий на виду не было. Тамара поправила рамку, хотя та стояла ровно.

Гречка. Чай. Хлеб. «Радио Страны»: в шесть вечера новости, потом какая-то передача с бодрым ведущим, который задавал вопросы гостю, и гость отвечал уверенно, и ведущий соглашался, и Тамара не слушала ни того, ни другого. Радио она включала не для того, чтобы слышать. Для того, чтобы в комнате было что-то живое, какой-нибудь звук, который не она производит.

Вязала носки, третья пара за зиму. Кому — не решила. Алексею, может. Или Денису. Или так и будут лежать в комоде до следующего визита, который случится неизвестно когда.

В половине десятого выключила радио, обошла дом по привычному маршруту. Два замка на входной двери, засов, проверить форточку на кухне. Этот обход занимал ровно три минуты и не менялся восемь лет.

Легла. Темнота навалилась сразу: на хуторе не было фонарей, и ночью окна были черные, как вырезанные в стене. Тамара закрыла глаза. Тишина была полная, без единой щели. Она называла это покоем.

В среду утром туман лежал плотнее обычного, за ночь с поля натянуло сырость, и хутор стоял в белесой каше, из которой не видно было даже соседской крыши, только смутный темный прямоугольник там, где она должна быть...