Опоздание на свадьбу казалось концом истории, пока не появился тот, ради кого врач пропустил церемонию

Савченко приехал вскоре после этого. На этот раз без водителя, на простой неприметной машине. Достал из багажника два пакета с едой и, будто речь шла о самой обычной соседской помощи, предложил прислать рабочих, чтобы подлатать крышу гаража.

Остап Назарович встретил его у ворот прищуром, который обычно предназначался для подозрительных механизмов.

— Назар Игнатьевич, давайте без хитрых заходов. Что вам нужно от моего сына?

Савченко поставил пакеты на бетон и ответил спокойно:

— Никакой тайны, Остап Назарович. Парню сейчас тяжело. В такие дни рядом полезен человек, который не требует исповедей и не лезет под кожу. Скажете уехать — уеду. Без обиды.

С ним была дочь — Дарина Назаровна. Невысокая, сдержанная женщина в темном простом пальто. Она подошла к Максиму без суеты, немного смущенно, но прямо, не пряча глаз.

— Максим Остапович, спасибо вам за Матвея. Я не умею красиво благодарить. Просто каждый день думаю о ваших руках.

— Как он?

В ее глазах впервые появилась улыбка.

— Уже ходит по коридору и требует фисташковое мороженое. Требует так громко, что сестры делают вид, будто их срочно вызвали в другой конец отделения.

— Значит, выздоровление идет правильно. Упрямство у детей часто лучше любых анализов.

Когда машина Савченко скрылась за поворотом, отец потер подбородок и произнес задумчиво:

— Мужик крепкий. Дочь у него тоже без лишнего шума. Но ты голову не теряй. Большие деньги людей портят быстро, а у тебя рана свежая. Не ходи босиком по тем же граблям.

В понедельник Максим вернулся в больницу. Он едва успел переодеться, когда Кравчук втянул его в кабинет и плотно закрыл дверь.

— Садись. На тебя пришла жалоба от несостоявшейся родни. Бумага уже ушла в контролирующую медицинскую комиссию. Содержание — хоть студентам показывай как пример абсурда. Пишут, что ты бросил рабочее место из-за личных дел, поставил больницу в неудобное положение и воспользовался служебным положением, чтобы завести богатого покровителя.

— Какое рабочее место? — Максим даже не сразу сумел подобрать голос. — У меня был выходной. Вы сами подняли меня из дома из-за экстренной операции.

— Я это знаю. Журнал вызовов, камеры, история болезни, протокол операции — все у меня. Документы чистые, как слеза. Но раз бумага подана, будет разбор. Отобьемся, конечно, только нервы потратим.

На заседание явился Павел. Перед главврачом, юристом больницы и представителем коллектива он говорил с большим нажимом, но все более сбивчиво: о чести сестры, о моральном облике врача, о том, что человеку с таким поведением нельзя доверять детей.

— Павел, — мягко остановил его юрист, — давайте оставим эмоции для семейного разговора. У вас есть факты медицинского нарушения? Ошибка в лечении? Нарушение графика? Отказ от помощи пациенту?

— Сама ситуация говорит за себя, — пробормотал Павел, теряя прежний напор. — Все гости были возмущены. Это прецедент.

— Гости больницы нас не касаются, — резко сказал Кравчук. — Нас касается ребенок с разрывом печени. Нас касаются документы. Где факты?

Максим коротко изложил хронологию: звонок в пять утра, приезд в больницу, четырехчасовая операция, стабилизация пациента, записи в журнале. В конце добавил, что дед мальчика, Назар Игнатьевич Савченко, готов подтвердить обстоятельства.

На этой фамилии Павел заметно сник. Плечи опустились, взгляд уткнулся в стол. Разбор закрыли быстро: нарушений не нашли.

В коридоре Максим прислонился затылком к холодной стене. Пока заседание продолжалось, он держался на злости и внутренней собранности. Теперь они ушли, и ноги вдруг стали ватными.

У регистратуры его догнал Савченко.

— Ну что, кого давить?

— Никого. Все закрыли. Нарушений нет.

— Тогда обедать. В нормальное место. И не спорьте, доктор. А то опять возьмете в буфете макароны, которые сами себя стыдятся…