Его ОБХОДИЛА Стороной ВСЯ ДЕРЕВНЯ. Пока Она Не Постучала В Его Дом...

Опасно, потому что она знала цену такому теплу. За тепло всегда приходит счёт: «Сначала пускают на неделю, а после ты уже виновата, что дышишь». Она посмотрела в темноту за окном, где в большом доме ещё горела лампа, и одними губами прошептала: — Не привыкай, не привыкай. Если снова выбьют опору из-под ног, падать будет больнее.

Наутро она всё же встала затемно, растопила печь, подоила Зорьку и, проходя мимо грядок, машинально прикинула: «Землю бы под зиму поднять, чеснок посадить, к весне взойдёт».

И только у самой кухни спохватилась: к весне. Она уже думала — к весне.

Шульга пришёл в субботу, когда Роман чинил ворота. Оксана развешивала бельё и слышала весь разговор от первого до последнего слова, хоть говорили негромко.

— Бог в помощь, сосед.

Шульга остановился у забора. Всё в той же кепке.

— Ладно живёшь. Гляжу, работница у тебя завелась с дитём.

Роман не разогнулся.

— Тебе чего, Андрей Фомич?

— Да я по-соседски.

Шульга пожевал губами, оглядывая двор, поленницу, крепкую крышу, как оглядывает вещь, которую уже присмотрел.

— Ты ж мужик молодой, чего тебе тут на отшибе век куковать при бабкиной славе? Люди же не переменятся, ты их знаешь. А я вот что скажу. Продай мне двор. По-хорошему, по совести дам. Хата с землёй, огород, покос за ручьём — всё возьму. А ты денежку в карман и на все четыре. В город, в райцентр. Живи как человек, женись. Тебя здесь своим никогда не признают. И её, — он кивнул в сторону Оксаны, не глядя, — не примут. И девчонку затравят. Оно тебе надо?

Наступила тишина. Оксана держала в руках мокрую наволочку и не дышала.

— Двор не продаётся, — сказал Роман. — Ты подумай, не спеши.

Шульга не обиделся, заранее знал ответ и пришёл не за ним.

— Цена-то одна нынче, а завтра, глядишь, и того не дам. Мало ли: дом старый, случись что — пожар там, беда какая, и вовсе задаром пойдёт.

Он улыбнулся спокойно, но глаза остались холодными.

— Ты подумай.

И ушёл не торопясь, вразвалку, хозяином улицы. Роман без единого слова вбил гвоздь. Один, второй, третий, сильнее, чем нужно.

— Чего он про пожар? — вполголоса спросила Оксана.

— Ничего, языком мелет.

Но гвоздь загнал так, что доска треснула. Оксана довесила бельё и подумала: «Не языком! Шульга не из тех, кто зря словами сорит. Ему нужен был не ответ. Ему нужно было, чтобы Роман услышал про пожар и запомнил».

Беда пришла на третий день и совсем не оттуда, откуда её ждали. Занемог внук Ларисы Бондарь, той самой, из сельмага. Мальчонке было лет пять. С утра жар, к обеду горло так распухло, что дышал с хрипом. К вечеру метался в постели, ничего не ел.

Лариса, обезумев от страха, забыла и про магазин, и про всё. Бегала по деревне, искала, у кого машина, чтобы везти в райцентр. А машины ни у кого не заводились по грязи. И к ночи по Каменке пошло другое.

Оксана узнала об этом наутро в магазине. Едва она вошла, разговор оборвался. Три или четыре женщины стояли у прилавка, и все повернулись к ней разом.

— Явилась, — сказала одна седоватая, с поджатыми губами. — Ходит тут.

— А что такое?

Оксана поставила бидон.

— А то Ларисы за прилавком не было. Её подменяла эта. С тех пор как ты у Мельника объявилась, у нас беда за бедой. У Шульг на прошлой неделе телёнок пал. Нынче вон Ларкин внучок горит. Не сегодня-завтра…

Она осеклась, перекрестилась.

— Ведьмино гнездо ожило. Вот что люди говорят. Столько лет спокойно жили, а ты пришла. И завертелась. Ходишь по дворам, руки тянешь, точь-в-точь как та.

— Я в жизни к вашему двору не подходила, — сказала Оксана, и голос у неё дрогнул не от страха, а от несправедливости.

— А корову мою кто сглазил?

раздалось от двери. Вошла ещё одна баба, молодая, злая.

— Молоко пропало на той неделе. Ты мимо шла, я видала.

— У тебя корова стельная, потому и молока меньше, — сказал вдруг спокойный голос. В дверях, отряхивая с плеч дождь, стояла невысокая женщина лет сорока в брезентовом плаще, с потёртым медицинским чемоданчиком. Лицо усталое, строгое, взгляд как у человека, который за день навидался всякого и глупостей не терпит.

— Лара!

— обрадовалась продавщица.

— Ну как там Ларкин-то? Жив?…