Компания мужчин не восприняла юношу всерьёз, но уже через минуту ситуация полностью изменилась

Шрам положил руку на плечо паренька так, как кладут руку на чужую вещь, которую собираются передвинуть. Без злобы, без интереса. Просто вещь стоит не там, где надо.

— Отойди, дай дядям поразвлечься, — сказал он, и за его спиной засмеялись. Паренек поднял голову. Лицо у него было такое, что в школе таким дают списывать контрольные и не бояться, что заложат.

Мальчишеское, открытое, с тихими серыми глазами. Он посмотрел на Шрам, потом на людей за его спиной, потом кивнул, извинился негромко и пересел за соседний столик, не выпуская кружки с дешевым пивом. Стол загоготал.

Кто-то крикнул, что молодежь нынче понятливая. Шрам уже про него забыл. Это была его ошибка.

Не первая в жизни, но последняя в этом городе. Паренька звали Молчун, и в воровском мире от одного края страны до другого это имя знали так, как знают имена людей, которых лучше не называть вслух без нужды. Но об этом в городе не знал никто.

Приморский город встретил его мелким августовским дождем и запахом рыбы, солярки и мокрого асфальта. Поезд пришел в шесть утра, перрон был почти пуст, только носильщик с тележкой дремал у края платформы. Богдан Коваль, которого в воровской среде давно уже не называли настоящим именем, сошел с поезда с небольшой темной сумкой через плечо, огляделся и двинулся в сторону привокзальной площади неторопливо, как человек, которому некуда спешить.

Ему был сорок один год, на вид давали от силы двадцать пять, а люди, вовсе его не знавшие, давали и двадцать. Невысокий, щуплый, в стертых кроссовках и серой ветровке он шел по утреннему городу и смотрел. Смотрел так, как смотрит человек, который давно отвык смотреть просто так, для удовольствия.

На вывески, на машину у обочины, на двух мужиков в спортивных костюмах у входа в круглосуточный магазин, которые делали вид, что просто стоят. Он запомнил их лица. Запомнил машину за углом с приоткрытым окном.

Запомнил, что кафе напротив открывается в семь и что в нем уже горит свет. Город был для него не первым и не десятым. За двадцать с лишним лет он видел разные города.

Портовые и шахтерские, курортные и умирающие. Этот город был из тех, что выглядят живыми только летом, пока туристы платят деньги, а под этим живым видом держится что-то старое, разделенное и давно уставшее от самого себя. Он снял комнату у пожилой хозяйки в пяти кварталах от порта.

Комната была маленькая, с видом на глухой двор, где росла одна старая акация и стоял ржавый гараж. Хозяйка спросила, как его зовут. «Богдан», — сказал он.

«Работаете у нас?» — спросила она. «Проездом пока», — сказал он. Она не спросила больше ничего.

Таким постояльцам в портовых городах не задают лишних вопросов. Он лег на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок. Потолок был с трещиной наискосок, и трещина эта напомнила ему что-то, что он давно не хотел вспоминать.

Семнадцать лет. Темный подвал в другом городе. Голос старика, который вошел и спокойно, без крика сказал тем, кто стоял над ним с арматурой: «Оставьте мальчика».

Тем же голосом, каким говорят: «Передайте соль». Степана Михайловича не стало три недели назад. В справке причиной смерти была указана сердечная недостаточность.

Богдан читал это и думал о том, что у деда, которому было 72 года, было сердце, как у тридцатилетнего, и что в последние годы тот был осторожен до болезненности. Звонил редко, говорил коротко, встречался только в людных местах. Человек, который всю жизнь умел чуять беду раньше, чем беда входила в дверь, не умирает просто так от сердца в больнице ночью, когда рядом нет никого.

Богдан это знал и приехал с одной целью — найти то, что дед успел оставить. Потому что дед успел. Он был из тех, кто успевает всегда...