"НЕ СПАСАЙ МЕНЯ!" — прошептала девушка

Теперь всё складывалось. И складывалось скверно. Убивать её не собирались.

Убить просто и следов меньше. Её закопали живой, с открытым лицом, с бревном на ногах и с коробкой под бревном. И отдельно от неё держали младшую сестру.

Это не расправа. Это рычаг. Ей чего-то не отдали или она чего-то не отдала.

И её ломали. Медленно, грамотно, руками холода и времени. Значит, у них есть терпение.

Значит, они вернутся. — Сколько их было? — спросил он, не оборачиваясь. — Не считала.

— Считала. Ты всё считаешь. — Наступила пауза.

— Шестеро, — сказала Оксана. — Машин? — Две. — Оружие? — У двоих видела.

— Длинные, в чехлах. — Тарас вернулся, опустился на корточки и посмотрел ей в лицо. Изморозь с брови сошла, под плащом стало теплее, и это было единственное хорошее за всё утро.

— Теперь слушай меня внимательно. Я тебя из земли достану. Не сейчас.

— Сейчас я не знаю как, но достану. И сестру твою достанут. Это не разговор, чтобы тебя успокоить.

— У меня для этого способностей нет. Это то, что будет. — Вы уйдёте, — сказала она.

— Уйду. Схожу до машины и вернусь. — Не возвращайтесь.

— Вернусь. — Вы не понимаете. — Она заговорила быстрее, глотая, и её опять затрясло.

— Если они узнают, что кто-то был, не про меня даже, они узнают, что тут был человек. И всё. — Уходите, пока никто не видел.

— Пожалуйста. Просто уходите. И забудьте.

Тарас уже не слушал. Он смотрел мимо неё, вдоль просеки. Пока никто не видел.

Он встал медленно и обвёл взглядом опушку. Сначала понизу, потом по стволам, потом выше. Мысль пришла простая, и она пришла на 20 минут позже, чем должна была.

Люди, которые ставят в лесу радиоконтакт, чтобы узнать, что жертву откопали, — это люди, которые хотят знать, что происходит на поляне. А узнавать это можно двумя способами. Второй способ он сам применял на браконьерских тропах лет пятнадцать подряд.

— Оксана, не шевелись и не смотри туда, куда я пойду. — Что? — Ничего. Лежи.

Он не пошёл открытым местом. Сошёл с просеки в подрост, взял вдоль кромки по мокрой траве и двинулся кругом метрах в двадцати от края, как ходит на подходе к чужому лабазу. Под сапогом хрустнул ледок на луже, тонкий, в ноготь толщиной.

Тарас остановился и простоял неподвижно секунд десять. Сосны по краю гари стояли старые, оставленные ещё вальщиками девяностых. Семенники, толстые, с сухими сучьями до половины ствола.

Он смотрел на них снизу, идя по кругу, и искал не предмет. Предмет с двадцати метров не увидишь. Он искал неправильность.

Пятно не того оттенка, лишнюю тень. Обломанный не по-природному сук. Чистую полосу коры там, где должен быть лишайник.

На четвёртой сосне полоса была. Кора под самым сучком оказалась протёрта. Узко, в два пальца.

Будто чем-то охватили ствол и подтянули. Тарас прошёл ещё пять шагов, чтобы сменить угол, и поднял голову. Метрах в двух с половиной от земли, притянутая ремнём к стволу, сидела коробка.

Пятнистая, под кору, размером с книгу. Снизу торчал короткий чёрный ус антенны. Объектив смотрел не на него.

Объектив смотрел вдоль просеки, ровно туда, где лежала Оксана, и где двадцать минут подряд стоял на коленях и копал человек в свитере. Тарас стоял, не шевелясь, и считал. Если она работает на движение, она сняла его, когда он шёл по просеке, и когда копал, и когда вставал.

Сколько кадров она успела сделать и ушли ли они с этой поляны куда-нибудь ещё, этого он отсюда не знал. Было одиннадцать десять. С трассы за болотом второй раз донёсся гул лесовоза, и утро по-прежнему шло своим чередом.

В темноте под козырьком щёлкнуло, и зелёный огонёк на сосне мигнул дважды. Тарас начал считать с того мгновения, как огонёк погас. Двадцать восемь.

Двадцать девять. Тридцать. На тридцать первой секунде в коробке под козырьком щёлкнуло снова, и зелёная точка мигнула дважды.

Он стоял неподвижно, как стоял и тогда. Огонёк погас насовсем. Значит, пауза около тридцати секунд. Значит, работает на движение, и он в кадре.

Но в кадре сбоку, плечом, потому что объектив смотрит вдоль просеки, а он подошёл кругом, по кромке. Он повторил про себя угол. От сосны линия ложится на пятно глины и уходит дальше, к дальнему концу гари.

То, что правее и ближе тридцати метров, камера не берёт. Дальше надо было решить главное и решить сразу. Он мог подойти и снять коробку.

Снять просто. Разогнуть ремень и опустить. Внутри карта, на карте всё, что было с утра, и, может быть, окажется, что взят только рукав, и ничего страшного не случилось.

Но, чтобы это узнать, надо коробку тронуть. А если она с симкой, если она отправляет снимок сразу, то трогать уже поздно, всё ушло, вчера, сегодня и сейчас. И если она молчала, а он её снимет, молчание оборвётся.

И оборвётся заметно. Тарас постоял, прикидывая. Он таких камер за свою жизнь поставил десятка полтора.

На солонцы, на переходы, туда, где браконьеры били с машины. Половина из них была без связи, просто память. Меньшая половина умела слать на телефон.

Отличить одно от другой можно, только посмотрев внутрь, а смотреть внутрь нельзя. Он снял часы, чтобы стекло не бликовало, и сунул их в карман, а ремешок расстёгивать не стал. Потом обнаружил, что растянул ремешок.

Исходить надо из худшего. Правило простое и старое. Если ты не знаешь, слышит тебя или нет, считай, что слышит.

Значит, снимок с его плечом, может быть, уже лежит у кого-то в телефоне. Может быть, он пришёл ночью вместе с прочими, с лосем, с сойкой, с качнувшейся веткой, потому что такие камеры шлют всё подряд, и хозяин листает их через раз. Может быть, никто не смотрел.

Это и был его единственный запас. Чужая лень. А раз запас такой, то работать надо так, чтобы следующий кадр, который они откроют, ничем не отличался от вчерашнего…