Ночью женщина-хирург помогла раненому бездомному, а утром неожиданно встретила его в своей клинике

В операционный блок она вошла с ощущением, будто движется не по коридору, а по вязкой воде. Больница гудела тревогой. У малой операционной толпились администраторы, медсёстры, люди из руководства; все говорили вполголоса, но в этом шёпоте было больше паники, чем в крике. Жена главного врача лежала под светом ламп бледная, испуганная, с болезненно искажённым лицом. Угрозу жизни уже удалось отвести, но ткани пострадали серьёзно.

Лада заставила себя забыть о бессонной ночи. Два часа она работала тонко и осторожно: убирала повреждённые участки, выравнивала края, накладывала косметические швы так, чтобы потом у женщины оставался шанс смотреть в зеркало без ужаса. Каждый миллиметр требовал внимания. В голове шумело, руки ныли, но пальцы слушались.

Когда операция закончилась, Лада позволила себе на секунду опереться плечом о стену. Её трясло не от страха, а от недосыпа. Но вместо отдыха её сразу вызвали в кабинет главного врача.

Богдан Павлович Сухорук сидел за массивным столом, тяжёлый, багровый, с влажным лбом и глазами человека, привыкшего, что весь мир виноват перед ним заранее. У окна стоял директор больницы Степан Юрьевич Черненко. Он молчал, но его холодное молчание давило сильнее крика.

— Операция прошла удачно, — сказала Лада, сняв шапочку. — Отёк остановлен, повреждённые ткани обработаны. Я наложила косметические швы. Если назначения будут соблюдаться, выраженных следов быть не должно.

— Быть не должно? — медленно переспросил Сухорук. — Вы слышите себя, Лада Сергеевна? Это лицо моей жены. Мне не нужны ваши осторожные «если».

— Я говорю как врач, — устало ответила она. — Сейчас обещать больше нельзя.

— Тогда постарайтесь, чтобы стало можно, — процедил он. — Если Ирина останется изуродованной, вы здесь больше не появитесь. Я лично прослежу.

Лада молча посмотрела на него. После суток, ночной дороги, раненого незнакомца, срочной операции и этих угроз у неё не осталось сил даже на вспышку ярости. Только обида, тяжёлая и глухая, как камень под рёбрами. Она развернулась и вышла.

За дверью кабинета она остановилась у стены, пытаясь сделать нормальный вдох. И тут внутри зазвонил телефон. Голос Сухорука, только что властный и грубый, вдруг стал сдавленным.

— Что значит, его нет? — прошипел он. — Вы же уверяли, что всё закончено. Как это машина пустая?

Лада не двигалась. Потом услышала голос Черненко — ровный, почти ленивый:

— Не устраивай истерику. Сначала собрание. Фонд уже здесь. Посмотрим, что он успел сделать.

«Он». Пустая машина. Фонд. Вчерашний мужчина без имени внезапно оказался слишком близко к больнице, где все чего-то боялись...