После того как сынки богатых родителей перешли черту с моей женой, я решил, что они должны ответить за свой поступок

Могила была без ограды, а невысокий холм почти сровнялся со снегом. Богдан опустился на колени и не заметил, как холодная вода пропитала джинсы. Все годы заключения он возводил внутри защиту: унижения, ожидание и бессилие слой за слоем превращались в стену, за которой можно было спрятать чувства. Перед простым крестом эта стена впервые не выдержала.

Его мучило не только то, что он не попрощался. Богдан не знал, кто был рядом в последний день, кто закрыл матери глаза, выбирал гроб, нёс его к могиле и бросал первые горсти земли. Даже дату похорон он увидел лишь сейчас. Обязанности сына выполнили посторонние, а сам он в то время жил по звонку, считал проверки и всё ещё цеплялся за обещание людей, из-за которых оказался за решёткой.

Слёз не было. Из груди поднялась тяжёлая тупая боль, согнула его и заставила прижаться лбом к промёрзшей земле. Богдан повторял одно и то же: просил прощения за отсутствие, доверчивость, за то, что не понял материнских писем. Ответом оставалась тишина. Он провёл у могилы почти полчаса, пока пальцы не онемели, а каждый вдох не начал резать лёгкие.

Встать оказалось сложнее, чем опуститься. Ноги дрожали, перед глазами темнело, мокрая ткань прилипла к коже. Богдан в последний раз провёл ладонью по снегу, словно через холодную землю мог прикоснуться к матери. Потом поправил письмо во внутреннем кармане и пошёл прочь, чувствуя за спиной одиночество креста.

От кладбища он направился к квартире, в которой прожил пятнадцать лет. Жильё досталось от бабушки; ремонт Богдан делал сам, а обои выбирал вместе с Мариной. После свадьбы, назначенной через месяц после той аварии, они собирались начать там семейную жизнь. За решёткой эта квартира стала мысленным убежищем, к которому он возвращался в особенно тяжёлые дни.

Знакомой двери не было. Вместо неё стояла дорогая металлическая конструкция. После звонка появился парень лет двадцати пяти; за его спиной гремела музыка, из коридора тянуло табаком, спиртным и приторным запахом. Услышав, что Богдан здесь живёт, незнакомец расхохотался и позвал хозяина. Спустя несколько секунд в прихожую вышел Артём Руденко.

За семь лет Артём заметно располнел, лицо стало рыхлым, но во взгляде сохранилась прежняя сытая уверенность. Сначала он смотрел без узнавания, затем широко улыбнулся и пригласил Богдана внутрь, будто встретил давнего приятеля. Ни тревоги, ни неловкости, ни следа вины. Он любезно освободил проход в чужую квартиру, которую уже привык считать своей.

В коридоре валялась обувь, стены были испачканы, поверх некогда аккуратно наклеенных обоев висели дешёвые плакаты. В комнате Богдан увидел широкоплечего Владислава Дорошенко с густой бородой и худого Сергея Коваля, чьи воспалённые глаза беспокойно бегали по сторонам. На диванах сидели несколько девушек с одинаково отсутствующими лицами. Стол был заставлен бутылками и грязной посудой; между ними лежали бумаги с долговыми расписками.

Артём хлопнул гостя по плечу и громко объявил, что их старая «легенда» вернулась. Владислав засмеялся, Сергей отвернулся. Потом Артём сделал шаг в сторону, открывая дальний угол комнаты. На диване сидела женщина. Богдан смотрел на неё несколько бесконечных секунд, прежде чем узнал Марину...