Все собаки из приюта игнорировали её… Пока она не подошла до самой грустной из них

— Ты украла у матери квартиру, Марина, и теперь прячешься за ребенком.

Эти слова упали в кухню, как тарелка на кафель. Только тарелка не разбилась — разбилась тишина. Чайник на плите давно закипел и, захлебываясь паром, свистел тонко и зло. На столе стояла чашка с недопитым чаем, сверху плавал кружок лимона, уже побледневший, как больной глаз.

Двенадцатилетняя Аня сидела на табуретке у окна и держала в руках школьный дневник. Дневник был открыт на странице с замечанием: «Отказалась отвечать у доски, плакала». Учительница поставила подпись аккуратным синим росчерком, будто это было что-то обычное, вроде погоды.

В дверях кухни стояла тетя Татьяна — мамина старшая сестра. Высокая, сухая, в дорогом сером пальто, которое она не сняла, хотя в квартире было жарко. Рядом с ней мялся ее муж Сергей, большой, тяжелый, с красным лицом и глазами, которые старались ни на ком не задерживаться. В прихожей еще стояла двоюродная сестра Лиза, старше Ани на три года, с телефоном в руке. Она смотрела в экран, но Аня видела, как та иногда поднимает глаза и улыбается уголком рта.

Мама стояла у раковины. В пальцах у нее была мокрая тряпка. Она сжимала ее так сильно, что на пол капала вода.

— Таня, не надо при ребенке, — тихо сказала мама.

— А при ком надо? — тетя Татьяна шагнула вперед. — При нотариусе ты молчишь. По телефону не отвечаешь. Дверь не открываешь. Теперь еще будешь выбирать, при ком мне говорить?

— Я ничего не украла.

— Конечно. Завещание тоже само появилось. Мама последние месяцы еле ходила, таблетки путала, а тут вдруг взяла и оставила все тебе. Удобно.

Мама подняла голову. Лицо у нее было бледное, почти серое. За последние две недели после похорон бабушки Нины она будто уменьшилась: плечи опустились, глаза стали впалыми, руки постоянно что-то искали — то ключи, то квитанции, то таблетки от головы.

— Мама сама просила вызвать нотариуса, — сказала она. — Ты тогда не приехала. Сказала, что у Лизы репетитор.

Тетя Татьяна коротко усмехнулась.

— Опять я виновата? Марина, хватит. Ты всю жизнь притворяешься слабой. Всю жизнь тебе все должны. Мама с тобой возилась, твоего ребенка растила, за коммуналку платила, а теперь ты решила, что квартира — твоя благодарность?

Аня почувствовала, как горло сжалось. Бабушка Нина действительно часто забирала ее из школы, кормила супом с укропом, учила пришивать пуговицы и говорила: «Не слушай тех, кто кричит громче всех. Правда часто говорит тихо». Когда бабушка умерла в больнице, Аня сначала не плакала. Стояла в коридоре у палаты, смотрела на мамину спину и думала: «Сейчас бабушка позовет меня, просто врачи ошиблись». А потом дома нашла в кармане своего пуховика бабушкину карамельку и заплакала так, что мама испугалась.

— Мы жили с мамой, потому что ей нужна была помощь, — сказала мама. — Ты сама знаешь.

— Я знаю, что ты теперь не пускаешь меня в родительский дом.

— Это наша с Аней единственная квартира.

— Родительский дом, — жестко повторила Татьяна. — И мы подадим в суд. Сергей уже говорил с юристом.

Сергей кашлянул и посмотрел в сторону.

— Там… да. Надо будет оспаривать. Есть основания.

— Какие?