После того как сынки богатых родителей перешли черту с моей женой, я решил, что они должны ответить за свой поступок

Лесник вернулся с большим листом плотной бумаги. На нём от руки были нанесены овраги, тропы, ручьи и условные значки. Для постороннего крестики и пунктиры выглядели спутанным узором, но Мирон Васильевич без труда нашёл нужное место. Сначала следовало ехать по старой дороге, которой когда-то пользовались лесовозы, затем свернуть туда, где колея почти исчезала, и дальше держать направление по природным ориентирам.

Он показал замёрзший ручей, каменистый подъём и лиственницу, расколотую давней молнией. За ними, в глубокой низине, находилась поляна с тремя старыми соснами. Рядом с каждым деревом много лет рос огромный муравейник — почти в человеческий рост. Летом над ними стоял непрерывный ровный гул. До ближайшего жилья было далеко, связи не было, а случайный путник мог не появляться годами.

Богдан несколько раз провёл пальцем по маршруту, запоминая последовательность поворотов. Ошибка в таком лесу означала не лишние километры, а часы среди одинаковых стволов. Он повторил вслух все ориентиры: ручей, овраг, расколотая лиственница, подъём, низина. Карта вела туда, где привычные человеческие правила теряли силу.

Свернув лист, Богдан положил его во внутренний карман рядом с материнским письмом. Две бумаги различались не только содержанием, но и тяжестью. Одна хранила слова, которых он боялся. Другая указывала дорогу к решению, после которого прежней жизни уже не будет. На пороге Мирон Васильевич удержал его за плечо и попросил вернуться, когда всё закончится. Что именно должно закончиться, старик не уточнил.

По пути в город Богдан остановился у хозяйственного магазина и купил вместительную канистру. Немного дальше возле дороги попалась пасека. Он приобрёл столько мёда, сколько вошло в ёмкость. Разговорчивый пасечник решил, что суровый покупатель готовится к семейному празднику или бане, и долго объяснял правила хранения. Богдан расплатился, поблагодарил и поставил тяжёлую канистру в кузов фургона.

Позже он купил три маленькие бутылки воды, гибкие трубочки, белые карточки и водостойкий чёрный маркер. Продавщица с любопытством посмотрела на мужчину с тюремной татуировкой, выбирающего принадлежности для напитков, но промолчала. Богдан сел в машину и разложил картонки на руле. На первой вывел: «Андрей Михайлович Бойко. Учитель. Пятьдесят восемь лет. Убит».

На второй карточке он написал имя Лидии Степановны Левченко, умершей в шестьдесят семь лет в одиночестве. Над третьей Богдан задержался. Марине исполнилось тридцать шесть, но он написал: «Двадцать девять лет». В таком возрасте она ещё была собой, выбирала обои, смеялась, ждала свадьбу и не знала страха. Ниже появилась строка: «Живая, но сломленная».

Буквы получились ровными. Богдан перечитал все три надписи и спрятал карточки в отдельный конверт. Решение перестало быть бесформенной яростью: теперь существовали карта, конкретное место и три имени тех, кому предстояло увидеть эти записи. Оставалось выяснить, как живут люди, семь лет уверенные, что старый долг никогда не будет предъявлен...