Врача уволили за смерть миллиардера. Странный звук на кладбище раскрыл правду

Главный врач пододвинул к ней синюю шариковую ручку. Пластиковый корпус неприятно холодил кожу. Анна медленно вывела свою фамилию.

В ту же секунду она физически ощутила, как обрывается ее связь с этим местом. Больше никаких ночных дежурств, спасительного запаха хлорки и спирта, писка кардиомониторов, даривших иллюзию контроля над чужими жизнями, когда своя собственная летела под откос.

Выйдя в ледяной коридор, выкрашенный масляной краской фисташкового цвета, Анна прислонилась спиной к прохладной стене. Мимо, шурша накрахмаленными халатами, торопливо прошли две молодые медсестры из приемного покоя.

— Бедная старушка, — долетел до Анны взволнованный шепот одной из них. — Представляешь, ей сообщили о смерти сына по городскому телефону. Прямо в лоб, без подготовки. Скорая еле успела довезти. Давление за 200, пульс нитевидный.

— Мать Миронова? Того самого богатенького пациента Анны Сергеевны?

— Ага. Говорят, он с ней лет пять не общался, стеснялся своей простой родни. Она, как узнала, рухнула прямо в коридоре коммуналки. Сейчас в реанимации на аппаратах лежит. Жалко до безумия.

Анна инстинктивно шагнула в сторону отделения интенсивной терапии. Кровь толчками ударила в виски, заглушая больничный шум. Она хотела подойти к дверям реанимации, проверить листы назначений, предложить свою помощь коллегам, но путь ей преградил дюжий охранник.

— Извините, Анна Сергеевна. Приказ главврача. Вам запрещено находиться в лечебных корпусах.

Собрав в коробку из-под ксерокса свои немногочисленные вещи: кружку с отбитой ручкой, старый медицинский справочник и засохший цветок в пластиковом горшке, Анна вышла на улицу.

Ноябрьский ветер с размаху ударил в лицо, забираясь под воротник драпового пальто. Небо над Белозерском висело низко, напоминая грязную овечью шерсть. Анна не поехала домой. Ноги сами понесли ее к цветочному ларьку возле автобусной остановки.

— Четное количество, — продавщица, кутаясь в пуховую шаль, недоверчиво посмотрела на покупательницу.

— Да, четыре красные гвоздики, пожалуйста.

Анна протянула измятую сторублевую купюру. Жесткие, словно проволока, стебли цветов больно впились в голую ладонь.

Дорога до городского кладбища заняла сорок минут на дребезжащем старом автобусе. Анна смотрела в мутное стекло, за которым проносились серые панельные многоэтажки, и пыталась понять, почему ее так тянет на могилу человека, из-за которого разрушилась ее жизнь. Ей нужно было попросить прощения или, наоборот, выплеснуть мертвому лицемеру всю скопившуюся ярость за страдания его старой матери...