Его ОБХОДИЛА Стороной ВСЯ ДЕРЕВНЯ. Пока Она Не Постучала В Его Дом...

Спала Ира уже в большом доме, в отгороженном занавеской углу, на кровати с чистым бельём, с котом в ногах. На столе Иры тетради, звёздочки, рисунок: дом, труба с дымом, три фигурки и рыжий кот. Пахло хлебом. Оксана с вечера напекла.

Инна Романовна ходила, проверяла, записывала, заглянула в погреб. Картошка, соленья, банки. В сенях запас сухих дров. Открыла шкафчик: крупа, сахар, мука, консервы. На столе стояла вазочка с конфетами для Иры. Всё как у людей, даже лучше, чем у многих.

Ира, наученная не бояться, показала инспектору кота, звёздочки и заявила, что дядя Роман обещал весной научить её пчёл не бояться.

— А дядя Роман тебе кто? — спросила Инна Романовна мягко.

Ира задумалась серьёзно.

— Он мамин, — решила она, — и немножко мой.

Инспектор сделала короткую пометку. Роман всё это время был во дворе, колол дрова, поправлял дверцу сарая, держался в стороне, как и договаривались: «Пусть смотрят на дом, на ребёнка, а не на постороннего мужчину».

Но перед уходом Инна Романовна сама подошла к нему, задала несколько коротких, острых вопросов. Он отвечал сдержанно, не заискивая. Оксана издали не слышала слов, только видела: инспектор кивает, пишет.

У калитки Инна Романовна остановилась.

— Скажу вам честно, как есть. — Она застёгивала папку. — По жилью, уходу и здоровью ребёнка вопросов у меня нет. Живёте лучше многих. Справка от фельшера есть, доход появился, регистрацию оформляете — всё в вашу пользу. Но заявление Елены Васильевны и восемь письменных объяснений жителей мы обязаны проверить. В них сказано, что девочку оставляют одну, лечат неизвестными сборами вместо врача, что она спит в холодной пристройке возле неисправной печи. Я вижу другое. Ребёнок живёт в доме. У фельшера был. Печи исправны. Только закрыть проверку своим росчерком я не могу. Через две недели будет комиссия. Она решит, достаточно ли оснований передавать материалы в суд и поддерживать требования бабушки об ограничении ваших родительских прав. Соберите школьную характеристику, медицинские справки, подтверждение работы, доведите до конца регистрацию.

— И ещё… — Инспектор поморщилась, словно ей самой было неловко. — В объяснениях снова и снова упоминают дурную славу дома, называют хозяина нелюдимым и опасным. Есть и отдельное заявление женщины, уверенной, что здесь загубили её сына 30 лет назад, но она пишет об этом как о вчерашнем дне.

Оксана похолодела.

— Зоя Петровна.

— Не имею права называть.

Но по лицу было видно: она.

— Я зафиксирую всё, что увидела, и дам своё заключение. Однако комиссия читает не деревенские мысли, а документы. Если соседи готовы признать, что подписали слухи, пусть сами подадут письменные уточнения: не заберут чужую бумагу и не порвут её, а официально напишут, что именно было неправдой. То же касается той женщины. До комиссии две недели. Думайте.

Машина уползла в морозную мглу. Оксана стояла у калитки. Две недели.

Восемь лживых объяснений и отдельное заявление Зои, которая 30 лет носит в себе мёртвого сына и уверена, что его забрала бабка человека, за которого Оксана собралась замуж.

Роман подошёл сзади, положил топор.

— Что она сказала?

— Что надо заставить людей признать собственную ложь, — ответила Оксана. — Тех самых людей, которые тебя 30 лет за нелюдя держат. За две недели.

Она думала, он опустит руки. Но Роман смотрел на дым из трубы, на Ирин рисунок в окне: дом, труба, три фигурки, кот — и ответил совсем не так, как она ожидала.

— Тогда пора перестать таиться.

Начали с Зои. Баба Надя сказала:

— К ней в лоб нельзя, замкнётся. Пущай Роман один пойдёт. Ей не с тобой, ей с ним говорить надо. 30 лет не с тем человеком воевала.

Роман пошёл. Оксана осталась у калитки Зоиного двора ждать, и это ожидание было длиннее всех её ожиданий за жизнь. Он вернулся через час, серый лицом.

— Ну? — крикнула Оксана.

Роман сел прямо в снег на завалинку.

— Что, семя ведьмино? Что, явился? Совести нет? — Клюкой замахнулась.

Он потёр лицо ладонью.

— А я рассказал, что бабка над ним всю ночь просидела, что именно Таисия закрыла ему глаза, когда Зоя от горя уже ничего не понимала, а отец бегал по соседям и всё ещё искал подводу, что бабка ещё днём гнала их в город…