Женщина оказалась одна на ночной трассе, пока встреча с полицейскими не привела к неожиданному повороту

Октябрь 1994 года. Она успела вскрикнуть лишь однажды, а затем наступила тишина, которая пугала сильнее любого звука.

Лесная трасса тянулась между крупным и небольшим городами почти на восемьсот километров, словно уходила в пустоту и там обрывалась. По обе стороны к самому асфальту подступал глухой, непроглядный лес. Деревья росли так тесно, что даже днём между стволами держался сумрак, а ночью за обочиной не оставалось ничего, кроме холода и невидимой жизни, наблюдавшей из темноты. К десяти вечера температура опустилась до восьми градусов ниже нуля.

Лариса Мельник ещё не знала, насколько сильным станет мороз. Двадцатидвухлетняя студентка педагогического института добиралась автостопом из крупного города в небольшой. Хрупкая, одетая в синюю куртку, почти не защищавшую от холода, она стояла с рюкзаком, куда сложила учебники, термос с давно остывшим чаем и немного наличных — всё, что осталось до стипендии.

В ту ночь она вообще не собиралась пускаться в дорогу. Автобус отменили, на поезд денег не хватало, а подруга, у которой можно было переночевать, упорно не отвечала. В половине восьмого Лариса вышла на обочину и подняла руку. Три машины промчались мимо. Остановилась четвёртая — старый служебный внедорожник грязно-зелёного цвета. На борту шелушились буквы «Патрульная служба», у сигнального фонаря не было защитного стекла. Увидев машину, Лариса с облегчением выдохнула. Как оказалось, напрасно.

В салоне находились трое. За рулём сидел сорокалетний Вадим Кравец — широкий в плечах, красношеий, неразговорчивый. Формально он числился в патрульной службе, получал удостоверение и форму, но давно действовал так, словно сам решал, что ему разрешено.

Рядом устроился тридцатипятилетний Артём Бондаренко, сухой, жилистый мужчина с редкими усами и вечно прищуренными глазами. Казалось, он непрерывно что-то просчитывал. Именно этим он и занимался — всегда.

На заднем сиденье был Молот. Это прозвище заменяло ему фамилию, которой не помнил уже никто, кажется, даже он сам. В двадцать восемь лет он выглядел тяжёлым, двигался неторопливо, зато реагировал мгновенно. От него не требовалось думать. Он был исполнителем и только исполнителем.

Троица возвращалась из другого небольшого города, где не сумела найти того, за кем ездила. Все были раздражены, а бутылка в бардачке опустела уже на треть. Заметив голосующую девушку, Кравец не затормозил сразу. Внедорожник проехал ещё метров двести, лишь после этого сбросил скорость. Бондаренко вопросительно повернул голову.

— Возьмём? — спросил Вадим.

— Возьмём, — отозвался Артём.

Молот молча подвинулся к двери.

Лариса забралась внутрь, поблагодарила мужчин, поздоровалась и назвала город, до которого ей нужно было доехать.

— Нам по пути, — сказал Бондаренко. — Садись.

Машина тронулась. Спустя двадцать минут девушка заметила, что направление выбрано неверно. Ещё через десять минут это перестало иметь значение: внедорожник уже съехал с трассы на узкую, разбитую грунтовку, уходившую между деревьями. На дороге не было следов других машин.

— Куда вы свернули? — спросила Лариса.

Ответа не последовало.

— Я спрашиваю, куда мы едем?

Кравец зажёг свет в салоне и посмотрел на пассажирку через зеркало.

— Тебе нужно выйти, воздухом подышать, — произнёс он. — Здесь свежо.

— Я не хочу выходить.

— А тебя никто не спрашивает, — спокойно сказал Бондаренко.

Крик вырвался у неё сам, но оборвался почти сразу. Лес проглотил этот звук, не шелохнувшись, а мороз продолжал крепнуть.

В нескольких сотнях метров севернее, на старой лесной дороге, незаметной с трассы, стоял другой старый внедорожник без номеров. Человек внутри не спал. Он лежал неподвижно и прислушивался к ночи.

Его звали Остап Миронович Савченко. Родился он в 1958 году, однако документы утверждали, что в августе 1993-го он погиб в дорожной аварии в далёком регионе. Для посторонних существовала могила с крестом и его полным именем. Остап подготовил её сам перед окончательным отъездом. Он не умер — лишь перестал быть человеком, которым его знали прежде.

Его прошлое нельзя было изложить в нескольких словах, но сухие цифры выглядели так: около пятнадцати лет в военной разведке, последние шесть — в специальном подразделении без названия. У подразделения был только номер, который также не произносили вслух. Была дальняя война, затем другие места, официально не существовавшие, и операции, которых никогда не проводили. Лучше всего Савченко умел находить людей. А ещё — ставить точку в разговоре.

В 1991 году, когда привычная система начала рассыпаться, Остапа вызвали и сообщили, что структура ликвидируется. Ему предложили уйти в отставку либо остаться и выполнять уже другие задания для других людей. Савченко посмотрел на говорившего и ответил одним словом:

— Нет.

Ему объяснили, что такого варианта не существует. Остап, в свою очередь, дал понять, что для него иного варианта нет. Через трое суток он пропал, ещё спустя два года официально погиб…