Знахарка сорвала свадьбу словами: «Ты знаешь, чей это ребёнок…»

Музыканты как раз заиграли старую песню, когда во двор Коваленко вошла Евдокия Петровна. Сначала её заметили дети. Они носились между столами под длинным брезентовым навесом, таскали со скатерти виноград и вдруг разом притихли и прижались к ногам матерей.

Потом её увидели женщины у летней кухни, которые раскладывали по блюдам голубцы. Одна перекрестилась, другая толкнула соседку локтем. А потом замолчала гармонь, и в наступившей тишине стало слышно, как над плавнями кричат чибисы и как где-то далеко на рисовых чеках гудит трактор.

Евдокия Петровна шла по двору медленно, опираясь на палку из выбеленной солнцем акации. Невысокая, прямая, в тёмно-синем платье ниже колен и в белом платке, завязанном под подбородком. На плече у неё висела холщовая сумка, из которой торчали сухие метёлки какой-то травы.

Лицо было смуглое, всё в мелких морщинах, как земля в засуху, а глаза светлые, почти прозрачные, и смотрели они только в одну сторону — на жениха. В посёлке её знали все, и все немного побаивались. Жила она на самом краю, у протоки, в хате под камышовой крышей, какие теперь остались разве что на открытках.

К ней ходили заговаривать грыжу у младенцев, выливать испуг на воск, снимать сглаз с коров и с невест. Ходили тайком, огородами, чтобы соседи не видели. А на людях здоровались с ней сдержанно и отводили глаза.

На свадьбу её не звали. Никогда. Олеся сидела во главе стола рядом с Максимом, в белом платье, которое они с мамой перешивали три вечера подряд, чтобы оно легло поверх живота.

Пятый месяц. Под атласом уже было видно, и Олеся весь день держала на коленях букет, будто прикрываясь. Утром они расписались в службе регистрации в районе, днём вернулись в посёлок, и вот уже четвёртый час гуляли во дворе Максимовой матери, под навесом, увитым виноградом, среди столов, составленных буквой «П».

Олеся увидела, как вздрогнула Галина. Свекровь сидела справа от Максима, в бордовом платье с золотой брошью, и при виде Евдокии Петровны её лицо сделалось каменным.

— Кто её звал? — прошипела Галина. — Олег, кто её пустил?

Дядя Максима, Олег, уже поднимался из-за стола, отодвигая стул. Высокий, грузный, с красной от вина и солнца шеей. Но Евдокия Петровна успела раньше.

Она подошла к столу молодых, остановилась прямо напротив Максима, положила сухую ладонь на край скатерти и сказала негромко, но в такой тишине её услышал весь двор:

— Максимка, ты знаешь, чей это ребёнок?

И посмотрела ему прямо в глаза. Олеся почувствовала, как у неё холодеют руки. Максим побледнел и медленно повернулся к ней. Не к Евдокии Петровне — к ней. А потом сразу стало очень громко.

— Вот! — гаркнул Олег на весь двор. — Вот вам! Даже знахарка знает! А я говорил, Галина, говорил тебе, что ребёнок не нашей крови.

Кто-то ахнул, кто-то уронил вилку. За дальним столом, где сидели Максимовы товарищи с хозяйства, засвистели. Двоюродная сестра Максима, Наталья, закрыла рот ладонью, и глаза у неё сделались круглые и счастливые, как у человека, который первым узнал самую страшную новость.

— Что вы несёте? — прошептала Олеся. Голос не слушался. — Что вы несёте? Это неправда!

— Я не то сказала. — Евдокия Петровна повысила голос и подняла руку. — Максим, послушай меня, я не про неё.

Но Олег уже обошёл стол и взял её под локоть. Крепко, по-хозяйски.

— Всё, бабушка наговорилась, пошли, провожу.

— Руки убери, — сказала она ему тихо. — Ты знаешь, зачем я пришла. Ты-то знаешь.

Олег улыбнулся, но глаза у него не улыбались.

— Иди, иди, не позорь людей.

И повёл её к калитке. Евдокия Петровна обернулась один раз, уже у ворот, и снова посмотрела на Максима так, будто хотела перелить в него что-то взглядом. Потом калитка стукнула. Олеся повернулась к мужу.

— Максимка, Максим, посмотри на меня, это неправда, ты же знаешь, что неправда.

Максим смотрел на неё, и она не узнавала его лицо. Он будто не видел её, будто смотрел сквозь неё на что-то очень далёкое.

— Потом, — сказал он глухо. — Олеся, потом.

Галина встала.

— Праздник окончен, — сказала она на весь двор. — Спасибо, что пришли, всего доброго.

Люди начали подниматься. Неловко, торопливо, пряча глаза, заворачивая в салфетки куски пирога для детей. Музыканты зачехляли гармонь. Женщины у летней кухни сгрудились и шептались. И Олеся слышала обрывки:

— Я всегда говорила, с чего бы он так быстро женился? Пятый месяц, а свадьба только сейчас.

Олеся сидела и держала на коленях букет. Белые хризантемы. Мама ходила за ними с утра на рынок в город. Мама пробилась к ней через толпу. Села рядом, обняла за плечи.

— Пойдём, доченька, пойдём домой.

— Я теперь здесь живу, — сказала Олеся. — Я замужем, мама, с сегодняшнего утра.

И засмеялась. И смех у неё вышел такой страшный, что мама прижала её голову к себе…