Детский хирург Марина уже подписывала выписку, когда девочка дёрнула её за халат

— Помнишь, я говорила: врачи не врут. Всё. Больше никаких горьких капелек.

И тогда от двери раздался звук, не крик. Хуже — как будто из человека вышел воздух весь разом.

Виктор стоял в дверном проёме. Он приехал раньше обычного. Шульга вызвал его сам, рассчитав время, потому что отец должен видеть, иначе не поверит до конца жизни. В руке у Виктора был пакет. Из пакета торчал рулон. Обои белые, с единорогами. Он вёз показать Оле, какая будет комната.

Он смотрел на пипетку на одеяле, на мокрую дорожку, на Наталью, которой оперативник уже разворачивал руки за спину.

— Витюша, — сказала она. — Витюша, это ошибка. Скажи им, скажи им, кто я, Витюша. Я же люблю тебя. Я же нам семью.

— Семью, — повторил Виктор.

Рулон обоев выскользнул из пакета и стукнулся об пол. Виктор не наклонился. Он стоял и смотрел на Наталью, и его лицо старело на глазах. Не метафорически: обвисло, ушло куда-то внутрь, и в тёмных волосах над виском, где ещё утром ничего не было, к вечеру того же дня медсёстры заметят седую прядь шириной с палец.

— Ей семь лет, — сказал он. — Семь лет, Наталья.

— Она не давала нам жить, — сказала Наталья. — Ты каждый вечер: «Оля, Оля». Ты в спальне держишь фотографию своей…

Наталья дёрнулась в руках оперативника. Хвост растрепался.

— Я два года разгребала чужую жизнь. Я хотела своё. Своё, понимаешь?

— Уведите, — сказал Шульга.

Её вели по коридору, и она говорила, говорила, говорила про любовь, про жертву, про то, что её подставили, и голос её удалялся. Цок-цок, скрип на повороте. Цок-цок, тише, тише.

Потом хлопнула дверь лифта, и стало слышно, как в конце коридора работает телевизор. Мультики. Кто-то из детей смотрел мультики, и оттуда доносился игрушечный смех.

Виктор опустился на пол, прямо у двери, спиной по косяку, вниз, как оседает мешок. Обои с единорогами лежали рядом…