Детский хирург Марина уже подписывала выписку, когда девочка дёрнула её за халат

— Я привёл её в дом, — сказал он в пол. — Я сам. Я ей ключи. Я ей дочь.

Оля слезла с кровати, прошлёпала босиком через палату. Оксана не остановила её и села рядом с отцом на пол, на холодный линолеум, и вложила ему в руки жирафа, того самого, с оторванным ухом.

— Пап, ты не виноватый. Она всех обманула. Она и цветочек обманула. Он думал, водичка.

Виктор взял жирафа, посмотрел на дочь и заплакал. Беззвучно, страшно, как плачут мужчины, которые не умеют. А Оля гладила его по рукаву и приговаривала что-то тихое, взрослое, интонациями, явно скопированными с обходов Оксаны:

— Сейчас будет немножко неприятно, а потом всё пройдёт, потерпи.

Оксана стояла у окна. За стеклом темнело. В чёрном горшке, в трещине спёкшейся земли, отражался жёлтый свет плафона. Крошечная жёлтая точка в мёртвой черноте. Она взяла горшок и вынесла из палаты.

Следствие шло семь месяцев. Оксану вызвали три раза: дать показания, уточнить хронологию, опознать флакон. Экспертиза установила: приём начался за шесть недель до госпитализации. Ещё месяц — было бы поздно. Таллий к тому моменту сделал бы работу, которую не отменить.

На квартире у Натальи нашли ноутбук с историей поисков: «отравление», «симптомы как при болезни», «таллий, выведение», «наследование при смерти ребёнка от первого брака» — и заявку на ипотеку, где в графе «Состав семьи» было написано: два человека.

Виктор приезжал в больницу каждый день, пока Олю держали на детоксикации. Три недели капельниц. Витамин против яда, настоящий в этот раз. Оксана показывала Оле ампулу и упаковку и разрешала прочитать название по слогам вслух.

Он приносил игрушки. Сначала слишком много, лихорадочно, по две-три за визит, пока Оля не сказала:

— Пап, хватит, у жирафа стресс от конкуренции.

И он засмеялся, испугался собственного смеха, посмотрел на Оксану, и Оксана кивнула:

— Можно смеяться?

— Можно?

Он подолгу сидел потом в ординаторской. Сначала с вопросами про анализы, потом просто так. Оксана наливала ему чай в кружку с надписью «Лучшему хирургу». Подарок интернов. Кружек таких в ординаторской было четыре.

Он рассказывал кусками, не по порядку. Про первую жену, про аварию, про то, как три года учился заплетать косички по роликам в интернете, про то, как обрадовался, что кто-то согласился войти в дом, где на холодильнике детские рисунки и вечный недосып.

Оксана слушала. Она умела слушать так, как заполняла истории болезни, ничего не пропуская.

— Я всё думаю, — сказал он однажды в январе, когда за окном ординаторской валил снег.

— Почему Оля сказала вам, а не мне?