Его ОБХОДИЛА Стороной ВСЯ ДЕРЕВНЯ. Пока Она Не Постучала В Его Дом...

Роман не отвечал. Оксана успела испугаться. Наконец он заговорил, хрипло, отвернувшись.

— Я думал, ты уходить надумала. С чего похолодела? Я решил, как Надя. Понюхала, чем тут пахнет, и назад.

— Дурак ты, — сказала Оксана, и голос у неё сорвался. — Я никуда не ухожу. Я тебе чеснок посадила, забыл? Я тут до весны как минимум.

Он засмеялся, коротко, почти закашлялся, потому что смеяться тоже отвык, и притянул её к себе прямо в снегу, и она уткнулась ему в телогрейку, пахнущую морозом и деревом, и стояла так, и ничего больше не было нужно.

— До весны, — сказал он ей в макушку, — а там поглядим.

До вечера им было хорошо, а вечером, когда уже стемнело и Ира спала, во двор въехала машина, редкость на их краю. Хлопнула дверца, стук в калитку.

Это была Тоня, сестра, замёрзшая, злая, с дороги, с бумажной папкой под мышкой.

— Насилу нашла тебя, — сказала она с порога, оглядывая двор, летнюю кухню, Романа, что вышел следом. — Значит, правду болтают. У мужика приблудилась. В деревне, где вас с Иркой уже ведьмами зовут. Ты вообще думаешь, что делаешь?

— Здравствуй, Тоня, — сказала Оксана. — Проходи, чаю налью.

— Некогда мне чаю. — Тоня сунула ей папку. — На, свекровь твоя, Елена Васильевна, кашу заварила. Ко мне приезжала, тебя искала. Не нашла, так ко мне пристала.

— В опеку написала и к суду бумаги собирает. Хочет добиться, чтобы тебя ограничили в правах, а Ирку передали ей. Пишет: «Мать без постоянного жилья, без работы и регистрации ребёнка по чужим углам таскает, оставляя без присмотра. К врачу не водит, неизвестными травами поит. Вдобавок живёт с посторонним мужчиной в доме с дурной славой».

Тоня перевела дух.

— Оксан, я тебе не враг, но она это всерьёз. У неё дом свой, пенсия, справки все. А у тебя что? Ни кола, ни двора. И здешние слухи против тебя же обернутся. Приедет опека проверять, как детё живёт, придётся каждое обвинение опровергать.

Оксана держала папку и не открывала. Руки у неё похолодели сильнее, чем от снега. За спиной у неё неподвижно стоял Роман, и она чувствовала, как он весь окаменел, потому что дурная слава его двора стала уже не только его бедой. Из-за неё могли начать тяжбу, в которой Оксане пришлось бы доказывать своё право растить родную дочь.

Тоня уехала за полночь, торопилась к своим, к мужу, к детям, в тесную, давно устроенную жизнь, куда она так и не решилась впустить сестру с племянницей надолго. Уезжая, сунула Оксане немного денег, скомкала купюры в ладони.

— На дорогу. В райцентр поедешь — в опеку зайди. Сама. Не жди, пока приедут. И к юристу хоть какому. Я поспрашиваю, может, знаю кого.

У калитки она обернулась, и в свете фар было видно, что глаза у неё мокрые.

— Ты не думай, Оксан. Я б вас взяла. Глебка не даёт. Комната одна, дети. Я каждую ночь про это думаю. Каждую. И ещё Елену Васильевну на тебя Шульга вывел. Сначала у Ларисы выспросил, откуда ты приехала, потом разыскал меня, а уже через меня добрался до неё. Зачем ему это, я не поняла, но добра от такого посредника не жди.

— Я знаю, — сказала Оксана. — Езжай.

Машина уехала. Двор опустел. Снег кружился в полосе света из окна, не замечая человеческой беды. Роман стоял на крыльце, где простоял весь разговор, и не заходил в дом. Оксана подошла.

— Слышал?

— Слышал.

Он смотрел мимо неё в темноту.

— Собирай Ирку, утром на автобус. Ко мне не приплетайся. Я тебе только хуже. Дом с дурной славой — это я. Это мой двор. Пока ты тут, у них козырь. Уйдёшь — половина обвинения отпадёт.

— А другая половина? — Оксана скрестила руки на груди. — Без жилья, без регистрации, без работы. Куда я уйду, Роман? К Тоне, где меня на четвёртый день попросят по деревням стучаться? Вот тогда опека и скажет: «Точно, мать беспутная, дитё по углам таскает». Ты хочешь как лучше, а выйдет — сама в яму прыгну и Ирку за собой…